Как меня зовут – не имеет значения.
Кем я работаю - тоже не имеет значения.
Не имеет значения мое образование, вес и цвет глаз. Не имеет значения сколько я получаю и в каком районе города живу. Все, чему вы придаете значения при знакомстве с новым человеком.
А я люблю голубой цвет. Люблю майские дни, когда ты переполнен предвкушениями счастливого лета. Люблю открывать карту чужого города и вспоминать, как когда-то бродил по его улицам.
Я хочу рассказать вам о том, как я стал убийцей.
Зачем вам это читать, тоже не имеет значения.
Это не чистосердечное признание в совершении неисчисляемого количества убийств. И тем более, это не раскаянье. Я просто хочу рассказать о том, что творилось у меня в башке и в душе, когда я убивал людей. Как получилось так, что я выбрал такой путь.
Эта книга не пропаганда насилия.
Хотя вообще-то это книга о том, что происходит вокруг вас, за вашим окном, с наружи вашего автомобиля, внутри вас.
Я не скрываю своего имени, просто оно не имеет никакого значения. Мне нечего боятся, не от кого скрываться. Почему? Обещаю рассказать потом.
Я хочу показать вам свой внутренний мир. Возможно, помочь вам. Если вдруг где-нибудь на улице, в метро, или в кабинете своего начальника вы увидите подобного мне человека, вы будете знать, что у него на уме. И если захотите жить дальше, сможете как-то защититься, принять меры. Если захотите жить. Если жизнь для вас имеет како-то значение. Если что-то в этом мире для вас имеет значение. Мое имя, например, не имеет значения. Ведь что бы изменилось, если меня звали Эдгар? А если Женя? Я бы мог себя назвать Андреем.
Я по-разному себя называл. Ничего вокруг не менялось. Но все люди привязывались к твоему имени, как к последней шлюпке на тонущем Титанике. Если у вас нет паспорта, нет зарегистрированного имени – вы никто.
Как же на счет мыслей, чувств, физического тела, в конце концов? Нет имени – нет вас.
У меня нет имени. Нет документов. Меня нет.
Меня действительно нет.
Кто я? Вы еще помните меня убийцей без имени. Но кроме этого я еще туша с костями, грудой мышц, кучей дерьма и десятком болезней. У меня, например, рак легких. Но вам меня не жалко – я убийца. Помимо рака у меня еще грибок ногтей, герпес, неудачно вырезанный аппендицит… Если вы не врач, вам нет до меня дела. Мне тоже. Теперь.
Я не сатанист, не сектант и даже не атеист. Ведь вы судите людей по их отношению к богу? Я верил в бога. Когда-то. И потом, когда встретился с ним. Я всегда считал, что бог не прав. Он сам пришел и сказал мне, что не прав я. Я никогда не думал, что я прав. Я знал, что я правее других. Каждый думает, что он правее других. Все думают, что они правее других. Поэтому какая разница, кто действительно прав? Я прав. Точка. Я правее. А я все равно правее вас обоих.
Вот мир и катится к черту. Черт тоже по-своему прав.
Что в жизни больше всего нужно?
-Деньги.
А на фиг деньги, если больше ничего не будет?
-Жизнь.
А зачем жизнь, если нет денег?
В мире ничего никому не нужно. Мир катится к черту. А черту нужен мир? Мир катится потому, что каждый думает, что ему нужно больше всех. Я с чертом не говорил – не знаю, зачем ему мир. Говорил с богом. Он сам не знает, что ему нужно. А, может, знает. Но не говорит.
Я говорю:
- Боже, ты знаешь, что нам надо?
Молчит.
- Так зачем же ты создал мир, которому сам не знаешь, что надо?
Молчит.
А я знаю, что мне надо.
Уничтожить неправильный мир. Ему все равно ничего не надо. Мир все равно себя уничтожит скоро. Знали бы чего им надо – достигали. А так что?
Зачем миру люди, которые не знают, зачем живут. Даже бог не говорит. А я говорю.
Я уничтожу этот мир. Бог создал, а я уничтожу. Выходит, я антибог? Нет, ну я же не весь мир собираюсь уничтожать, а только неправильный. Я, наоборот, помогаю справиться богу с ненужным хламом в этом мире, сделать мир правильней. Значит я парабог? Пускай, названия тоже не имеют значения.
Я долго искал повод жить. Изучал философию, религию, математику. Жить не зачем. Я искал повод дожить до старости. Не нашел. Зачем доживать до старости в мире, который не знает, зачем живет? С раком и 17 летним стажем курения до старости можно не дожить.
Я накурился плана и наглотался снотворного. Много снотворного.
Но бог мне сказал: так нельзя. Забирайся отсюда и доживай до старости. Все мучаются, и ты мучайся. Смерть ты еще не заслужил.
- Но почему нельзя?
Молчит.
Что-то подобное сказали мне и врачи в больнице, куда я попал с передозом снотворного.
Так я выжил. Тогда я нашел смысл жизни.
Я вернулся домой из больницы со знанием смысла своей жизни.
Завидуйте мне, я знаю смысл жизни! Хотя бы своей.
С начала нужно обрести свободу. Все ее хотят. Но даже самые свободные люди не свободны. Что значит свобода? Нас связывают собственные страхи, собственные возможности, приличие, правила поведения.
Страхи.
Я боюсь боли, собак, потерять имущество… Смерти я уже не боюсь.
Боли мы боимся до тех пор, пока не узнаем ее на вкус. Страшнее ожидание боли, чем сама боль. Человеку можно не рубить головы, а просто замахнуться на него топором.
Я достал перочинный нож. Открыл. Блеснувшее лезвие я засадил себе в ладонь. Плохо пошло. Не хватило решительности. Закружилось в голове. Я смотрел, как кровь из несмелого ручейка превратилась в настоящий кровопад. Приступ тошноты… Левая рука не так важна в жизни. Дрочу я, как большинство, правой.
В юности я прыгал с парашютом, с моста, привязанный за ноги, гонял на скоростях на мотоциклах по встречной полосе. Страшно. Было. Сейчас кажется – пустяк. Эта тонкая грань между жизнью и смертью – очень спорное понятие. Зачем дорожить жизнью, если все равно умрешь?..
Почему мы боимся крови? Что в ней такого страшного? Высоты боятся, потому что с нее можно упасть и будет больно, собак боятся, потому что они могут укусить и будет больно. Когда течет кровь, должно быть, тоже больно. От большого количества крови можно умереть. Но сколько возможностей умереть от потери крови есть в быту?
В общем, мы всегда боимся боли.
Собаки.
В детстве меня укусила собака, с тех пор я их не терплю. Они меня тоже. Чего мы боимся в наших страхах собак. Ну, хорошо, боли от укуса разъяренной собаки. Заразиться бешенством. Сорока уколов в живот. Хотя меня никто не колол в живот. Пару капельниц, да не более. Смерти я не боюсь. Боли тоже. Бешеный я и так. Так чего же я до сих пор боюсь собак?
На следующий день я пошел в приют для бойцовских собак. Сказал, что хочу завести себе друга.
- У вас справка есть?
- Какая?
- Что вы психически здоровы.
А вы, думаете, я психопат?
Я вчера засадил себе нож в руку, а вы думаете, я психопат?
- Справки нет.
Недоверие закралось.
- А что с рукой?
- Жене мясо помогал разделывать, нож выскользнул.
Эпизоды из чужих жизней бывают очень полезными.
- Без справки не выдаем собак.
- Посмотреть хотя бы можно?
Я выбрал самого, на мой взгляд, неуравновешенного и обозленного на жизнь пса. У которого, как мне показалось, есть своя справедливость, не совпадающая с общественной справедливостью. Да, как у меня. Черный ротвейлер. Белое пятно на груди. Но пятно видно, только если собака встанет на задние лапы. Или прыгнет на тебя. Именно ротвейлер укусил меня в детстве.
- Можно посмотреть его в деле?
Пса вывели на поле. От меня его держали подальше.
Продемонстрировав свои способности и силу, пес явно не хотел возвращаться в клетку. Еще бы! Вкусив волю не захочешь грызть железные прутья клетки.
Когда псину вели с поля, я шел рядом, задавая глупые вопросы о собаках. Затем я быстро достал из кармана флакончик кошачьей мочи, который все время держал наготове и выплеснул содержимое на себя.
Ротвейлер зарычал и хотел было броситься на меня, но хозяин крепко держал поводок. Злая морда собаки брызгала слюной совсем близко от меня, ей вторили собаки из других клеток. Хозяин тащил ротвейлера в его клетку, матерясь в мою сторону. Я подбежал к нему и врезал по яйцам. Поводок выпал из его рук, и злобная морда прыгнула на меня, свалив наземь и прокусив руку.
На рев уже сбежались охранники и хозяева. Они оттянули собаку от меня и, подняв, повели в медпункт. К тому времени собака успела прокусить мне обе руки и исцарапать лицо.
В медпункте молодые медсестры кривились и отворачивались – от меня несло кошачьей мочой.
Так я победил собак.
С имуществом пока подождем.
Глава 3
Чтобы чистить, мир нужны инструменты. А у меня их нет.
Нужен какой-нибудь план. Или хотя бы твердые жизненные принципы. План исходит из принципов и целей. Нужна концепция и правила игры.
Я снял со счета в банке все деньги.
- Вы что собрались умирать?
Идиотский вопрос кассира-юмориста.
Все мы собираемся умирать, с самого рождения. Строим планы, делаем что-то в этой жизни, достигаем. Все только для того, чтобы вдруг не умереть, не оставив после себя ничего.
- Нет, просто я хочу уехать в тихую деревушку и там провести остаток жизни.
Очередной полезный эпизод из чужой жизни.
- Сколько же Вам лет?
Почему остаток жизни может быть только у старых или пожилых людей? Остаток жизни – это любой из насущных дней.
Идиотская улыбка вежливости – сущая формальность, но люди о тебе уже хорошего мнения. Ты же думаешь, что они идиоты. Лучше не вспоминайте об этом, когда вам улыбаются продавцы, официанты, кассиры или портье.
Я сложил несколько сотен купюр в карман куртки и в портмоне.
Нужно оружие. Я порылся в записной книге мобильного телефона. Позвонил знакомому, что имел доступ к оружию.
Через него достал себе пользованный ментовский пистолет и несколько десятков блоков патронов. Говорю же – через знакомого.
Я пришел домой.
Инструмент есть.
Принципы. План.
С принципами вроде все понятно. Убирать из этого мира тех людей, которые вредят миру. Главное – никакого субъективизма в суждениях. Я – не критерий оценки, мое мнение – не обязано быть правильным. Нужно судить объективно.
И еще одно. Не убивать детей. Хотя бы маленьких. Правда так часто попадаются наглые, корыстные дети. Зачем таких детей рожать вовсе?
Нужно поменять свой образ жизни. Четкость в суждениях – четкость в стиле жизни.
Я осмотрелся. В квартире было столько ненужных моему образу жизни вещей.
Полки с десятками, с сотнями книг. Половину из них я даже не помню в глаза. Книги нужны миру.
Чего я их не читал?
Компьютер. Деинсталляция десятков игр и тупых фильмов. Интернетовских приколов и порно картинок. Ничего из этого миру не нужно. Первобытные люди и животные как-то сами догадались, без помощи видеокурса по сексу, что нужно делать. Но людям мало просто трахаться, им хочется «чего-то новенького». Когда бог сделал процесс размножения приятным, он не подумал, что придумают презервативы. Он хотел, чтобы людям нравилось размножаться. Но люди придумали презервативы и аборты, так научились наслаждаться, обманывая бога.
Перебор дисков и кассет. Сколько мусорной информации в моем архиве. Я собрал стопку и вышвырнул из окна. Куча пластмассы и металлопластика вдребезги разбилась об асфальт, усеяв тротуары сотнями разноцветных, разнокалиберных осколков.
Следом растворился в суете города магнитофон, второй телевизор. Когда-то телевизор был роскошью. Никто не верил, что телевидение вытиснит театр и книги. Но каждый хотел иметь телевизор. Теперь он имеет нас. Два телевизора. Для каждого члена семьи телевизор. Двадцать каналов. Пятьдесят каналов. Сто каналов, по которым показывают одно и тоже. Но нам это надо – убеждает реклама с девяносто девятого канала.
Что смотреть по телевиденью? Фильмы, что штампуются на конвейерах мирового кинематографа. Потом пафосно раскручиваются в кинотеатрах. Так престижно сходить на премьеру. Престижно следить за всеми новинками. Через год фильм выходит по телевиденью. Через два – о нем никто ничего не помнит. Какие фильмы вы смотрели два прошлой осенью? Или сериалы для замыливания эфира? Мультики? Реалити-шоу? Ток-шоу? Новости вещь полезная. Но и они научились у сериалов подавать ненужные нам проблемы и придумывать свою версию событий. Свою версию жизни. В детстве ты больше всего не любишь, когда папа или мама переключают телевизор на новости. Потом, когда остаешься дома один ты тоже их смотришь. Кажешься себе продвинутее своих сверстников. Потом тебе не смешно от цветных мультяшных уродов. Что они воспитывают в детях? Если тебя посвящают подобные мысли – ты повзрослел.
Чем шире становиться сеть Масс Медиа, тем меньше собственных точек мнения остается у людей. Книжки пишут то, что выгодно их издателям, песни пишутся про то, что выгодно менеджерам, агентам. Люди одевают те, что выгодно дизайнерам. Люди покупают то, что продаться. Нет разницы, нужно ли это вообще. У нас нет собственного мнения по поводу шампуня. У нас нет собственного мнения по поводу новой песни. Все, что крутят чаще трех раз в час – становится хитом. А тем более реклама. То же и с театром. Те же и с искусством. Интересно, кто разрабатывал имидж Аристотелю? Сколько людей писало программы выступлений Цезарю? Ми думаем, ми живем, ми рождаемся по схеме, которую навязал нам высший разум. Нет, не Бог. Впрочем, если телевиденье для вас Бог, тогда это так. Ми едим натуральные кисломолочные продукты со сроком годности более трех месяцев.
Если вы согласны со мной, это еще больше подтверждает теорию об отсутствии собственного мнения.
За телевизором полетела фритюрница. Сервант с посудой. По досточке. Целый, он, естественно, не влез в окно.
Цивилизация. Чем боле независимыми становимся мы от природы, мира, друг друга, тем более мы становимся зависимыми. Если пол века назад отключали свет, то люди доставали свечи и жили дальше. А шесть лет назад следующее поколения оказалось бессильным перед проблемой перехода компьютеров в 2000-й год.
Шкафы с ненужной одеждой.
Я оставил черный костюм. Три рубашки: белую, и две черных. Семь пар носков и нижнего белья. Шерстяной свитер. Чорный плащ. Чорный пуховик. Шапка шарф и перчатки. Спортивный костюм. Камуфляжные штаны и две футболки.
Кажется, много оставил. Но отберите в своем гардеробе эти вещи. Что осталось? В три раза больше куча?
Я выбросил десяток гавайских теннисок, пару-тройку голубых джинсов, черных и клеш.
Три разных свитера. Десятки неношеных годами вещей, покорно ждущих на полках непонятно каких времен.
А убеждает нас в необходимости этих вещей мода. Тонны новой косметики, что сохраняет молодость. Километры ткани, что обеспечивает нам чувство собственного достоинства. Тысячи снятой кожи для дышащей обуви на один сезон. Не то, что бы я против убийства животных для блага человечества. Просто почему-то мы, использующие эти блага на полную катушку, не с тали жить дольше или счастливее? Неандерталец-женщина говорит своему неандертальцу-мужу: купи мне новую тигровую шкуру и ожерелье с волчих зубов – ми завтра идем в гости в соседнюю пещеру.
Вслед за платяным шкафом полетели тигровое, шелковое и в цветочек постельное белье. Себе я оставил комплект черного.
Плюшевые пуфики, подушки, плакаты. Нет, моей целью не является мимнимализм. Моя цель – разумное удобство среди вещей, нужных этому миру. Когда на вопрос «что бы я взял на необитаемый остров?» хочется ответить – «крем для загара с цифрой 15», стоит задуматься, для чего ты вообще живешь?
К вечеру я, наконец, остался в одной комнате с письменным столом, книжным шкафом, телефоном, кроватью и телевизором в другой. С плитой, шкафом для мусорного ведра одной чашки, трех тарелок, ложки, вилки, кастрюли, сковородки и чайника на кухне. Стиральной машины раковины, душевой кабины и унитаза в ванной.
Без четверти полночь.
Пятнадцать минут до начала дня новой жизни.
Нужно будет перекрасить стены и во второй комнате поставить несколько тренажеров.
Тринадцать минут.
Деньги и документы я хранил в книжном шкафу.
Двенадцать.
Итак, завтра я начинаю новую жизнь.
Я умылся. Почистил зубы.
Восемь.
Я заснул.
Первый день жизни человека, который знает ее смысл, начался довольно хорошо.
Сработавший в семь будильник я выключил на третьей секунде противного пищания.
Самый сладкий сон как раз перед тем, когда нужно вставать. Мы просыпаемся и ставим на будильнике отсрочку на пять минут. И занимаемся сладким мазохизмом: мы дремлем, наслаждаясь последними минутами лежания, зная, что все равно нужно встать.
Снова пищит будильник. Еще одна отсрочка. Мы откладываем начало нового дня. Мы откладываем дела. Ставим отсрочку на впечатления и события. Отсрочку на новые проблемы, на их решение. Ставим отсрочку на жизнь.
Нам никто никогда не поставит отсрочку на смерть.
На третьей секунде противного писка я встал.
Я с самого утра знал смысл своего пробуждения, смысл утреннего кофе, смысл чистки зубов и утреннего умывания.
Я качественно побрился, надел чистую рубашку, лучший костюм. Заварил полноценный кофе. Полноценно выпил его.
Совершенство – не цель. Это способ.
Мы всегда делаем обыденные процедуры вяло, халатно, не задумываясь. Мы всегда оставляем качественное выполнение этих деталей на какую-то следующую жизнь.
Но при этом смерть у нас всегда одна. Очень качественная.
Я вышел в тусклый коридор подъезда.
В моем доме нет ни охранника внизу, ни бабушки-консьержки. Поэтому обрисованные стены, разбитые лифты, описанная (в двух смыслах) лестничная клетка.
Я захожу в лифт.
В замкнутой коробке стоит молодая девушка с ушастым кокером.
- Доброе утро, - говорю я.
Милое создание поднимает на меня удивленно-испуганные глаза:
- З-здравствуйте.
Начесанные мелированные волосы крупными прядями уложены на зеленом приталенном пальто. Ни единого волоска на широких лацканах пальто. Все надежно закреплено слоем лака. Но ни единой засохшей капли в облаке волос я не вижу. Наверно, все уложено пенкой. Еще одно милое создание – бежевый кокер-спаниель – начинает мочиться под пластиковой стенкой. На его шелковой спине взбитый колтун. На ногах у девушки новые сапожки. Не то что бы дорогие, но новые. Дома у нее, наверно слой пыли и дорогая плойка вперемежку с каталогом косметики.
- О, нет, Лэсли, не надо! Ну, потерпи до улицы. Еще чуть-чуть.
Собака топчется в собственной моче, которая вытекает прямо к моим ботинкам, и смотрит коричневыми глазенками, в которых отражается мутный блик шестидесяти ватной лампы, на хозяйку.
Он не понимает, что хочет хозяйка. Его природа требует посцать.
Я достаю пушку и целюсь в писающее создание.
- Ой, нет, пожалуйста, он не виноват! Он больше не будет!
Я удивляюсь, как в критических ситуациях люди умеют быстро соображать.
- Хорошо, - я перевожу пушку на человеческое создание, - виновата ты, что не подняла пораньше свою задницу, чтобы выгулять свою собаку.
- Не надо! Пожалуйста, только не я.
- Тогда она.
Я снова перевожу пушку вниз.
- Нет, - совсем неуверенное лепетание прощающейся со своей собакой девушки.
-Не убивайте меня.
Вот и закончилась любовь.
Раз. Номер один.
- Действительно, больше он не будет.
Говорю я девушке и выхожу на улицу.
Я не сажусь в троллейбус или маршрутку, а иду пешком до метро.
Предпочитаю свободу. А в маршрутке из меня за мои же деньги сделают бычок в собственном соку.
Вокруг спешат такие же любители свободы.
Кто-то очень спешит.
Нас обгоняет банка бычков с рогами. Проезжает троллейбус.
Где-то в глубине души, сдавленные и стиснутые, они радуются, что в метро будут быстрее меня. Мне плевать. Вы все равно бычки.
Подхожу к метро. Захожу в конвейер консервных банок и становлюсь бычком.
Зато массаж бесплатный.
Через две остановки банка переполнена. Чтоб выйти, нужен консервный нож. Старый, который забивают в металлическую крышку консервы, а потом прорезают, оставляя острые волнистые края.
Где-то совсем рядом начинают спорить. Кто-то кому-то мешает. Нет, здесь все друг другу мешают, но эти считают, что у них больше прав.
Во многих других странах люди предпочитают извиниться и улыбнуться. При этом, каждый остается для себя правее и сильнее. А у нас, сильнее, умнее и правее тот, кто спихнет с места другого. Вспоминается почему-то власть. Это она виновата, что я вам наступил на ногу и не извинился.
Вон еще кто-то подключился. Я люблю за таким наблюдать. Так веселее ездить. Каждый думает, что он прав. А правого нет. Оба неправы.
В природе действительно прав тот, кто сильнее. Но мы давно атрофировались от природы. Мы стали цивилизацией. Она навязала нам права и обязательства. Вот все и качают свои права. Но природа берет свое.
Я сам иногда устраиваю подобные сцены.
Интересно наблюдать за реакцией людей. Кто из нас правее?
В толпе прав у нас практически нет.
У нас вообще нет прав.
Пока мы их не потребуем.
Сколько раз, когда ваша жена (дочь, муж) задерживалась с приходом домой, сколько раз вы представляли, как с ней что-нибудь случилось.
Нет, не просто волновались. А именно представляли, что вам позвонят и скажу, что с вашей женой случилось несчастье, что вам нужно срочно среди ночи приехать куда-то. Сколько раз в своих фантазиях вы видели ее мертвое тело, ее изувеченное, в рваной одежде тело. Ее синюшную кожу, стеклянные глаза.
Для природы смерть – нормальное явления. Боевики и ужастики – проявления природы.
Вы планировали, что будете делать без нее, как воспитывать детей, что готовить следующим утром на завтрак. В ваших мыслях появлялось место любовнице. Вы считали, хватит ли денег на похороны, прикидываете, у кого бы занять немного.
Да, пожалуй, покупку новых джинсов нужно будет отложить.
Вы застукиваете себя на этих мыслях, и гоните их прочь. Вам противны эти мысли, но они вертятся в вашей башке. В вас говорит природа.
И в тот момент, момент, когда вы уже живете со своей любовницей, а детей воспитали лучше, чем жена, в этот самый момент раздается звонок в дверь. На пороге, стоит жена, которую вы не рады уже видеть. И, тем не менее, в глубине души вы чувствуете невероятное облегчение…
Сколько раз, уходя на работу (на прогулку, уезжая на дачу), вы вспоминали, что могли не выключить газ, утюг, краны? Вы представляете, как вернетесь домой, из окон которого валит дым. Или пожарные разгребают уцелевшие ненужности быта, устанавливая причину пожара.
Нет, в этот раз вам придется делать соседям снизу ремонт, так как незакрытый кран с горячей водой устроил в квартире под вами аквариум, в котором морскими паразитами плавают старые домашние тапочки, стружки дерева из клетки хомячка и вынырнувший из-за дивана использованный презерватив. Волновались ли питекантропы, отправляясь на охоту, что им приодеться делать ремонт соседям?
Но, приходя, каждый раз домой застаете обычный для вас порядок в комнатах, пыльную мебель и перекошенную набок картину. И так каждый раз, пока не…
На самом деле, все, что вы себе представляли, не имеет никакого отношения к действительности.
Я возвращался домой со своей работы. Кем я работаю, вы узнаете позже.
Я встретил своего соседа по дому. Он мне был никем. Даже соседом он был никаким. Мужем он вообще не был. Единственное, что он умел хорошо делать – это чинить электрические приборы. Деньги тратил все, что у него были. А их у него никогда не было.
Мы вместе шли домой. Миру он нужен только тем, что умеет чинить пылесосы, розетки, телевизоры. Я говорю ему: научись чинить компьютеры, будешь хорошо зарабатывать.
Он мне говорит: Надо будет как-нибудь.
Как-нибудь. Ненавижу это слово. Синоним его – никогда. Определяя то или иное действие в папку с именем «как-нибудь», мы автоматически откладываем его в «никуда».
При этом имя он имел совсем не похожее на свою жизнь. Герман. При звучании его имени представляешь себе суховатого мужчину роста выше среднего в хорошем костюме. С черными, уложенными волосами. Впрочем, может и не черными. Но уложенными. Мой сосед же был совсем другим. Кругловатые, слегка опухшие от пива и безделья черты лица, безразличность в походке, от этого и сутулость. Глаза его были серыми, бледными, словно неудачная рас печатка фотографии с высоким уровнем шумов на принтере, где закончилась черная краска. Если выпрямиться, может, и будет выше среднего, но сейчас он смотрел на меня откуда-то снизу. Нет, это не пушкинский скрытный и честолюбивый Герман с излишней бережливостью.
Мы с ним выпиваем пива и идем домой. Я ненавижу пьяные излияния души, поэтому как можно быстрее веду своего соседа домой. На весть двор несет гарью. Мы подходим к нашей четырнадцатиэтажке и видим то, что представляем каждый раз, когда уходим из дому. На самом деле тебе кажется, что это не у тебя. На самом деле все намного страшней.
Трезвеешь моментально.
Теперь нет документов. Нет денег. Их никогда не было. Теперь их нет вообще. Нет старого спортивного костюма, в котором ты планировал покрасить балкон. Нет краски, которой ты планировал покрасить балкон. Да и балкон в твоем случае понятие относительное.
- Ничего, друг, жизнь не кончилась, как-нибудь у тебя все получится, - слова, которые говорят психоаналитики, не имея в виду ничего подобного.
Ты не хочешь даже смотреть на когда-то твои вещи.
Если же это не твои вещи сгорели, то очень любопытно разглядывать огарки человеческого быта и представлять, как ими когда-то могли пользоваться.
Но если это твои вещи, лучше не смотреть. Я такое видел много раз.
После литра водки ты идешь к лучшему другу ночевать. К счастью это не я. Теперь, возможно, ты и кончишь в Обуховской больнице в номере 17…
И ты исчезаешь из моей жизни навсегда. Нет, мы с тобой увидимся, но это будешь уже не ты.
Сегодня ты еще ничего не знаешь о том, что мы увидимся.
Да и зачем тебе знать об этом сегодня? Тебе и так проблем хватает.
Если вас интересует, есть ли у меня девушка, то скажу, что она у меня есть. Я познакомился с ней на остановке автобуса осенним вечером. Я стоял, опершись на холодный облезлый поручень и играл в змейку на своем мобильном. Я стоял умышленно поближе к проезжей части, чтобы нюхать выхлопные газы. Не знаю, что происходит в мозгу, но человек чувствует легкое опьянение от этих запахов. Потом болит голова, но это потом. Она подошла. Короткие темные волосы. Кривые худые ноги в короткой юбке. Наверное, выбритые самой дешевой бритвой. Со стертой алоэвой полоской. Но где-то пропущены три черных волоска.
– Будет закурить?
Курит. Ненавижу курящих женщин. Что они могут принести этому миру? Я опустил в руку в правый карман короткого плаща. Нащупал пистолет. Левую руку вместе с мобильным положил в левый карман нащупал зажигалку.
Пусть закурит перед смертью.
Огонь моей зажигалки осветил ее зеленоватое лицо. Я держал пистолет наготове.
Смертница.
- Хочешь, сделаю минет?
Ладно, пусть еще поживет. Она нужна еще крупице этого мира – мне. Все-таки это тоже степень свободы предлагать секс незнакомым людям.
- Только прямо здесь.
Она отвела руку с сигаретой в сторону, довольно быстро справилась с моей ширинкой, присела на корточки и своими холодными прокуренными губами взяла мой член.
О, да, детка, ты умеешь делать это!
Мамочки на остановке закрывали детям глаза, а сами подглядывали и возбуждались от происходящего у них на глазах. Ни одна из них не рискнет вот так подойти к незнакомому мужчине.
Тем временем мы закончили. Я хотел продолжения.
- Может, ко мне?
- Цены знаешь?
- Да.
Я не знал, но для нее это было уже не важно.
- Сегодня это твоя ночь.
Она молчит. Ей многие говорили подобное. Но никто не вкладывал мой смысл.
После четырех использованных презервативов я решил: хватит. На ее синюшных даже в квартире ногах я нашел двенадцать колючих волосков.
Жаль эту девушку, она многим бы еще пригодилась. Но не этому миру.
Восемь.
Ты еще теплая. Нет, я не был некрофилом. Раньше.
Это не была моя девушка.
Моей не была и та, что забеременела от меня. Мы встречались четыре месяца. Она не любила меня. Я ее любил. Три раза в неделю. Иногда четыре.
Как-то она ко мне пришла, сказала, что на втором месяце беременности. Вечно притрушенный то ли кокаином, то ли пудрой нос. И криво выщипанные брови.
Что она хотела? Денег? Жениться?
Нет, этому миру не нужен еще один ублюдок вроде меня. Еще и от бывшей наркоманки. Аборт, милая ты делать не хочешь – говоришь, не будет детей. А на фиг дети от тебя этому миру?
Подожди дорогая, я сейчас тебе помогу. Я ведь тебя люблю. Три раза в неделю. Сегодня второй раз на этой неделе. Миру не нужны такие дети, как этот.
Одиннадцать, двенадцать.
Тоже не моя девушка сидела и тихо плакала, когда узнала, что я вполне случайно застрелил полицейского, который требовал разрешение на ношение оружия. Ее звали Наташа. Для меня имена не имеют значения, но вам это имя еще пригодится. Она не курила и угощала меня свежевыжатыми соками. Она носила длинные каштановые волосы. Натуральные, некрашеные. Она играла мне по вечерам на гитаре и целовала на ночь. Такие женщины нужны миру. Только жаль, что погибнет от взрыва террориста-ублюдка в метро. Она оставит двух детей и мужа компьютерщика без свежих соков и поцелуев на ночь. Такие дети и даже такой муж тоже нужны миру. Хотя нет, муж не нужен. Он при первой возможности пойдет работать хоть на государство, хоть на террористов, что взрывают метро. Зависит только от стимулов: государство платит деньги, террористы приставляют пушку к виску. Деньги это хорошо. Деньги всегда нужны. А жизнь? Тоже нужна. Поэтому и работаешь на взрывников.
Я просыпаюсь в утренних лучах чужой квартиры. Это квартира Риты. Маргариты. Девушки, которая вчера вечером затащила меня в свою квартиру. Она просто подошла ко мне в баре и, усевшись с пивом за мой столик, сказала: тебе тоже плохо?
Обычно это означает одно.
Но она имела в виду другое. Ей действительно было плохо.
Я хорошо помню ее глаза. Первое, на что я обращаю внимание в человеке – его глаза. Даже не лицо. Глаза. И обувь. Не ее состояние, а на ту форму, какую придала нога в носке. Какой вид носка предпочитает хозяин. У Риты были черные слегка блестящие гриндерсы и теплые темные глаза. Как какао большой концентрации с ванилью. Только не быстрорастворимое иностранное какао, а наше, отечественное, конторе нужно варить на молоке. С легким, едва ощутимым запахом ванили. Что происходит с чувствами и мозгами людей, когда они чувствуют запахи? Притом, что зрение острее, мы больше реагируем на запахи. Приятный, неприятный. Вы встречали вызывающий рвоту цвет? Почему у разных людей одни и те же запахи вызывают разные ощущения?
От Риты пахло теплой шерстью ухоженной кошки. Короткошерстной, непородистой.
Мы напились пива и пошли к ней домой.
Рита никогда не работала по-настоящему. Да она была художницей, непризнанной, в меру талантливой, с особенным взглядом на мир и без оконченного высшего образования. Она время от времени работала курьером, разносчиком газет, реклам, объявлений. Каждый экземпляр ее трудовой деятельности висит на стенах вместо обоев. Вся ее квартира: стены и потолок оклеены листовками, рекламами, объявлениями.
Я лежу в утренних лучах, пробивающихся сквозь редкие щели темных штор. Я разглядываю стены.
Брюки всех размеров по 40 гривен. Акции от операторов мобильной связи. Супер качественные презервативы. Принеси две пустые пачки и получи билет в кино. Хорошо хоть не два использованных призерватива. Незаметные прокладки. Курсовые, дипломные. Голосуй за меня…
Рита сонно шевелится где-то рядом.
Работа для студентов, дополнительный заработок. Музыкальные инструменты.
Одни и те же тексты в разном оформлении. Но одинаковых листовок нет.
Кухня Риты обклеена печатными программками, пригласительными, предупреждениями, агитациями различных церквей та религиозных организаций. Кто-кто, а Рита единственная из моих знакомых, кто представляет этот мир без бога. Без какого-нибудь высшего разуму. Без Творца. Без апокалипсиса. Она посещала восемь сект, четыре государственных церкви.
Рита сонно потягивается, словно кошка и, кажется, сейчас промурлычет:
- О чем ты думаешь?
Один из тех вопросов, которые любят задавать женщины, и на которые не любят отвечать мужчины. Интересно, этот вопрос задавали первобытные девушки первобытным мужчинам, как только научились говорить?
Мужчины не любят отвечать потому, что думают о том, о чем женщине слышать неинтересно. Или боятся, что кто-то разоблачит их мысли. Самые невинные и самые простые. Мужчина хочет остаться при своих мыслях.
Да и потом, чего я вообще должен думать в данный момент?
Или:
- Ты меня любишь?
Но она молчит.
Странно. Интересно, о чем она думает? Что она чувствует ко мне после ночи?
Она молча встает и включает музыкальный центр. Черная простыня, которой Рита прикрывает грудь, тянется за ней ленивой змеей.
Из колонок разливаются минорные звуки. Ленивые и даже плаксивые, как простыня Риты.. И такие же черные. А блестящие складки – это слезы. Рита ложится обратно в постель. Она не прижимается ко мне, как это обычно делают девушки.
Странно, но мне хочется прижаться к ней.
Вместо этого я достаю сигарету.
За вчерашний вечер я узнал о Рите больше, чем обычно узнаю о своих девушках на протяжении всего знакомства.
Я разглядываю объявления. Ни на одно из них я не покупаюсь. Интересно, верят ли люди в эти рекламы.
Я спрашиваю это у Риты.
- Чаще, чем я ожидала. И не потому, что люди глупые.
Им просто нужна сказка. В детстве они верят в дедов Морозов, потом они верят в рекламу. Раньше верили в бога. Теперь бог для многих – далекий, смутный, неоправданный образ. И если верят в него, то только по привычке. Не задумываясь о том, как это не верить.
- А знаешь, я порой махлевала,- продолжает она. - Я придумывала какие-нибудь глупые объявления, смешивала их с обычными и раздавала людям. Например, реклама супер-клея, я дописываю слоган: выиграйте, бесплатное лечение в наркоцентре. Или еще. Реклама костюмов, я допишу: похороните в наших костюмах двух покойников и костюм для третьего вы получите в подарок.
Рита называет себя готкой.
Это, кажется, разновидность рокеров. Ну, где-то из той области.
Она носит длинные черные плащи. Не любит света. Любит ночь.
По-моему, такие люди склонны к суициду.
- Ты когда-нибудь резала вены?
Спрашиваю я.
- Нет.
- А резала стеклом руки?
- Нет, это все понты. Все, кто хвастаются своими шрамами на запястьях, на самом деле слабы и ничтожны. Хотя и считают себя проявлением силы.
Томная, словно складки шелка музыка заливает мое сознание.
От такой музыки точно можно порезать вены. Хотя бы ради того, чтоб наблюдать за растекающейся алой кровью.
Рита – моя девушка.
Я возвращаюсь домой и радуюсь, что сгорела не моя квартира. Мне есть куда вернуться.
Потеря жилья, документов, денег.
Это один из страхов, который мы по большому счету никогда не вписываем в графу «страхи».
Но это страх. От страха лечатся, только столкнувшись с ним лицом к лицу. Кто кого?
Даже если победишь ты, страх не перестанет существовать. Он не умрет в тебе, и не умрет как страх вообще.
А ты можешь умереть. Смотря от чего ты в данном случае лечишься.
Например, боясь высоты, можно забраться на крышу небоскреба и стать на самый край. Кто кого?
Только помните, страху абсолютно все равно есть он в вас или нет.
И еще запомните, даже если победите вы, страх все равно останется жив. Наоборот –вряд ли.
Я тоже лечился от своих страхов. Что-то вроде психологических тренировок. Это было в детстве. Я боялся уколов. Если я видел иголку от шприца, я бился в истерике, кусался, терял сознание. После того, как мне каждый день кололи витамины, после нудных бесед, с чем именно у меня ассоциируется игла, после долгих аутогенных тренировок, самовнушений, после того, как меня научили колоть других и себя, я не боялся шприцов. Я не терял сознание, и не испытывал даже малейшего страха. Я просто знал, что это не больно, не опасно. Когда я смог колоть себя в вену, я понял, что я лишился страха игл.
Но легче не стало. Мир не посветлел. В нем остались миллионы других страхов, которых, казалось, стало еще больше.
Я говорю спасибо, что моя квартира цела, мне есть, где согреваться и курить трубку.
Спасибо я говорю не богу, потому что бог – понятие растяжимое. В данном случае я говорю спасибо себе, что выключил все приборы, спасибо соседям, что не спровоцировали короткое замыкание в смежной стенке, я говорю спасибо строителям-электрикам, которые сделали проводку в доме безопасной. Хоть, может, здесь и бог постарался.
Я курю трубку. Это несравнимое ощущение. Один из видов концентраций. Один из видов медитаций.
Девушкам этого не понять.
Хотя почему, я сам не знаю.
Впрочем, была у меня знакомая, что понимала язык трубки. Да, с трубкой нужно уметь говорить, уметь слушать, только тогда ты получаешь максимальное наслаждение от процесса.
Это была Рита.
Она во многом была мужчиной.
Даже в логике. Но не в теле.
Даже в сексе.
Во время секса с ней я чувствовал, будто трахают меня. Нет, это не то ощущение, когда девушка делает все сама, это именно то ощущение, когда трахают тебя. Я не чувствовал своей силы. Я не чувствовал своей власти.
Но после нашего секса она дала почитать мне свой дневник. Девушки безумно сговорчивые после секса.
После хорошего секса, что тянет хотя бы на три с плюсом.
Парни тоже сговорчивые.
Но не когда трахали тебя.
Я люблю смотреть в глаза парням, которые обнимают своих девушек, - пишет в своем дневнике Рита. Почему? Я чувствую превосходство себя и продажность парней.
Рита хочет трахнуться на кладбище в полночь.
Я не хочу быть изнасилованным на кладбище.
Рита носит все черное. Черный лак на ногтях. Черные тяжелые волосы. Черные чулки. Черное белье. Кожа у нее смуглая. Но летом она кажется белой, потому что Рита никогда не загорает.
И обложка дневника тоже черная.
Дома у нее живет черная кошка.
Такая же худая и гибкая, как и ее хозяйка. Только с хвостом.
Я возвращаюсь домой и радуюсь, что сгорела не моя квартира.